Я хочу поделиться с вами некоторыми размышлениями на тему «Меланхолия и насилие». Однако это не значит, что я забываю контекст...
У самого входа в институт собралась толпа людей, которых я знаю очень давно. Думаю, что сложно назвать размышления о той повседневной работе, которая совершается в психиатрии, аполитичными или неполитическими.
Поэтому я не считаю, что, пытаясь поговорить с вами о меланхолии, я совершаю реакционный или узкобуржуазный поступок. То, что я говорю о насилии и меланхолии, не означает, что я забываю о том, что происходит в Аргентине, Чили или где-либо ещё. Конечно, так называемые научные собрания могут быть использованы в целях, которые мы не можем предсказать, но я думаю, что, несмотря ни на что, мы должны продолжать работать, скажем так, многослойно; слоёное тесто в выпечке я противопоставляю фланам; я не сторонник фланов, я больше сторонник слоеного теста...но довольно о  выпечке.
Я хотел бы рассказать вам в нескольких словах об одном пациенте, страдающем меланхолией, одном из сотен других, с которым я познакомился около пятнадцати лет назад. Это был крестьянин, фермер лет шестидесяти, чей сын взял на себя управление фермой, внедрив новые методы и новую технику. Конечно, это привело к конфликтам между отцом и сыном, конфликту мнений о ходе работ, конфликту власти на виду у всех работников фермы. В результате этот фермер, этот земледелец фактически утратил бразды правления в своей работе. Тем временем коммуна организовала объединение земель; ему выделили другой участок земли, и он был вынужден переехать. Всё это вызвало вспышку меланхолии, которая закончилась самоубийством через повешение. Что это - потеря контроля? Разрушение структуры существования? Конфликт с новым поколением, с сыном?...Что стало определяющим? Безусловно, эти факторы играют решающую роль. Он искал “точку подвески”[1], и он её нашёл – между небом и землёй – этот меланхолик, подвешенный на верёвке.
Подвешенный между небом и землей, он посредством своего тела совершает то, что другой депрессивный человек (по крайней мере, таким он предстаёт в своих трактатах), Гегель, называл «снятием». То, что осуществляется в этом акте, в этом переходе к действию меланхолика, в этом самоубийстве, есть своего рода замаскированное богоявление, явление Диониса. Вы, конечно же, знаете, что Дионис — мифологический образ, наиболее близкий к маниакально-депрессивному психозу... Обратитесь к Фрейду, и я думаю, это нужно неустанно повторять, ибо мне не кажется, что он реакционер или шовинист; читайте и перечитывайте самым внимательным образом его незаконченное эссе, которое он назвал «Скорбь и меланхолия». Там есть всё. То, что произошло с этим крестьянином, как и со многими другими меланхоликами, — это событие. Но это событие, или, скорее, это «явление» последнего события, — это вторжение в его существование. Фрейд особенно подчёркивает наличие утраты у истоков меланхолии – необязательно утрату кого-то, – речь может идти об утрате авторитета или утрате объекта в прямом смысле этого слова. В существование этого крестьянина вторглось разочарование. И это разочарование всегда проявляется, по крайней мере на субъективном уровне, в форме вторжения в существование чего-то неоправданного и несправедливого. Оно вращается вокруг чего-то, что можно было бы назвать своего рода проступком. «Это» произошло, и начиная с этого «явления» расшатанная структура должна будет заново восстанавливать равновесие.
Происходит разрушение, которое будет прогрессировать, пока не превратит всё здание в руины. Можно сказать, что то, что оказывается затронутым и что будет постепенно будет разрушаться, – это нечто вроде постоянного референта, нечто от большого Другого в лакановском смысле этого слова. Я не могу здесь в достаточной мере раскрыть ни теоретические аспекты, ни конкретные детали того, что я подразумеваю под этим разрушением большого Другого. Можно всё же сказать, что под этим большим Другим здесь подразумевается место, в котором субъект сможет обнаружить себя, место, откуда он сможет распознать себя, место, организующее как его историю, так и его актуальную жизнь, а также возможность строить планы на будущее.
У этого крестьянина происходит потеря контроля, и эта потеря контроля приводит к разрушению структуры на уровне большого Другого. Я, конечно, упрощаю…
Мне кажется, что именно благодаря целостности этого большого Другого существует возможность ежедневного доступа к тому, что составляет саму ткань существования, то есть к воображаемому, к образу себя, тому, что Фрейд называл идеальным я; именно здесь что-то нарушается при меланхолии. Создаётся впечатление, что у меланхолика воображаемое терпит крах. Речь идёт о том, что происходит на уровне зеркала, на уровне стадии зеркала. Из-за этой неудачи функция образа постепенно замещается репрезентацией. Эта репрезентация не есть образ; именно из-за несостоятельности образа образуется своего рода разрыв, барьер, раскол между регистром воображаемого, одним из аспектов которого является  идеальное Я, и Я-Идеалом, который соотносится с символическим регистром. Мне кажется, что этот разрыв между идеальным я и Я-Идеалом означает, что идеал останется снаружи, как бы форклюзированным, не действующим в жизни. Жить можно только под защитой воображаемого, эта оболочка необходима для построения и поддержания устойчивости всего существования.
В прошлом году в Милане я попытался очень кратко изложить некоторые мысли относительно того, что я назвал «точкой ужаса». Под этим я подразумевал, что зеркало со всей его фантасмагорией и всем его нераспознаванием, которое кажется распознаванием, существует лишь как защита от этой точки ужаса. Я назвал эту точку, используя выражение, которое, на мой взгляд, вполне соответствовало тому, что я хотел сказать, точкой каталепсии, с отсылкой к Зенону Александрийскому. Сегодня я назову её, возможно, чтобы предложить другой образ, поскольку говорить можно только образами, точкой Анаксимандра, чтобы напомнить об известной идее о том, что именно в несправедливости,   именно в этой точке, происходит рождение и гибель...[2] Кажется, меланхолик оказывается ввергнутым непосредственно в эту точку ужаса из-за несостоятельности воображаемого и его системы защит и, чтобы защитить себя, он использует репрезентацию вместо образа. Он сведен к тому мимолётному переживанию, которое возникает при определенных обстоятельствах: к тому патическому чувству, которое Фрейд называл «болью существования», к этому бедственному положению, к самому низкому уровню существования, к той нужде, которую он называл Not des Lebens; иными словами, меланхолик оказывается во власти того, что составляет саму суть травмы: перед беспомощностью, Hilflosigkeit.
Можно сказать, что он доведён до состояния бессилия, до неспособности закрепиться, до того, что в определённых феноменологических категориях психиатрии называется Haltlosigkeit[3]. Эта неспособность закрепиться, неспособность удержаться, по-видимому, лежит в основе меланхолического существования. Именно здесь можно артикулировать тему насилия, насилия, связанного с желанием закрепиться, доходящим до крайности, с желанием зацепиться, зафиксироваться в вертикальном положении между небом и землёй, как я уже говорил ранее относительно крестьянина, устоять, пусть даже искусственно, лишь бы спасти честь, спасти идеал, отрезанный от всего остального.
Мы хорошо знаем, что эта точка, этот идеал, этот Я-Идеал находится в постоянной энергетической связи с точкой возникновения, точкой каталепсии, которая составляет существенный этап сборки в первичном нарцизме.
Эту точку можно назвать и другим, на первый взгляд менее трагичным образом; мы можем назвать её, вслед за Винникоттом и Панковым, точкой симбиоза. Мы хорошо знаем, что с с позиции математики точки не существует, - есть только узлы. Поэтому узел правильнее определить как узел возникновения, Ursprung[4], возникновения движения. Немецкое слово Bewegung[5] выражает это ещё лучше: Bewegung указывает на Weg, путь, который будет намечен из точки, если всё пойдёт хорошо, если ужас будет скрыт.
Именно это повреждено у меланхолика из-за несостоятельности воображаемого; именно это ускоряет его погружение в архаику...
Эта точка симбиоза будет, так сказать, помечена иллюзорной связью между матерью и ребёнком, прорастанием друг в друга.
Фрейд, рассуждая о меланхолии, говорит о регрессии, о регрессии к уровню, который не относится ни ко второму типу идентификации, ни к третьему. Он говорит о регрессии к этому уровню изначальной идентификации, тот, который регулирует возникновение, учреждение сущего, и одним из аспектов которого, возможно, слишком привилегированным в тексте Фрейда, является каннибализм. Эта первая идентификация остаётся чем-то загадочным; мы можем назвать её ин-корпорацией. Я часто называю это «во-плоть-щением[6]»,  и думаю, что это, возможно, метапсихологическая модель воплощения. Именно на этом уровне, в этой точке, в этом узле, находится самое изначальное: амбивалентность.
Подводя итог, можно сказать, что эта потеря контроля, этот своего рода крах, наступающий на уровне большого Другого, ведёт к разрушению структуры, несостоятельности воображаемого и неизбежной регрессии на уровне этого узла, который предшествует (если можно так выразиться) категориям пространства и времени.
Я вернусь к этому аспекту позже, если будет время. Я попытаюсь, помимо прочего, лучше определить, что поставлено на карту в этой точке симбиоза, которая одновременно является точкой, или узлом, единства тела. Единство тела может быть конституировано как единство только через обозначение границ. При меланхолии эти границы не нарушены, в отличие от шизофрении. Однако это обозначение границ требует определённой платы за создание единства. Мы должны заплатить за то, что впоследствии будет восприниматься как часть тела.
Выражаясь терминологически, я имею в виду, что для того, чтобы появилась «плюс единица» единства, необходимо извлечь «минус единицу». Здесь мы вступаем в логику трансфинитного, которая отмечена тем, что математики называют алеф-нулём, то есть, в терминах метапсихологии, тревогой.
Я хотел бы здесь обозначить мысль (не имея времени развить её в достаточной мере) о том, что эта точка, которая примерно соответствует тому, что Винникотт называет персонализацией, не «бесплатна»; она поднимает вопрос о долге, а тот, кто говорит о долге,  тот, выражаясь более ёмко, имеет в виду Сверх-Я, поскольку именно Сверх-Я и есть этот варварский способ погасить, уплатить долг, то, что тебе не «ссубили»[7] (я хотел сказать «ссудили[8]», очень необычная оговорка, так что я бы её оставил). Долг, который тебе не «сс-убили» (или «ссудили», теперь есть два варианта) - зачастую это долг, который был возложен на себя теми, кто жил несколькими поколениями ранее.
Несомненно, когда большой Другой начинает распадаться, когда его ткань распускается, то обнаруживаются не самые приятные вещи... То, что я только что сказал, было кратким вступлением, закуской! Теперь я постараюсь продвигаться немного быстрее, чтобы резюмировать эти размышления о меланхолии и насилии.
Возвращаясь к точке симбиоза, к этому узлу, который здесь развязывается, мы можем сформулировать проблему следующим образом: вся энергия cтягивается к этой точке, которую я бы назвал точкой проступка, проступка в духе «Процесса» Кафки: охранники входят в комнату, вторгаются и, к удивлению героя, говорят, что пришли сюда, потому что в их мире они притягиваются к точкам проступка. Нечто подобное происходит и в меланхолии. Вся энергия притягивается туда, к этой точке проступка, настолько, что для воображаемого, то есть для существования, почти ничего не остаётся. Возможно, это то, что Фрейд называет мобилизацией энергии противонагрузки.
Извините за краткость изложения... Итак, эта точка проступка, притягивающая к себе, вызывает головокружение, засасывает, как в омут, приводит к утечке. Что-то было открыто вновь, что-то, что Фрейд предчувствовал еще задолго до появления всех своих трудов: уже около 1895 года в связи с меланхолией он говорил о центральной утечке, о «внутреннем кровоизлиянии».
Я хочу связать эту точку внутреннего кровоизлияния, эту своего рода перманентную утечку, требующую контринвестиций, с повторным открытием «замкнутого пространства» забвения, того, что я назвал забвением забвения. Чтобы оправдать это энергичное насилие контринвестиций, мы можем сравнить его с понятием повторного открытия или реактуализации energeia[9], которая, как мне кажется, представляет собой своего рода ткань, гиле[10], изначального нарциссизма. Здесь есть угроза, безотлагательность, ужас, отсюда апатия. Вспомните апатию менад в свите Диониса.
Здесь мы также узнаём экономическое происхождение торможения (я лишь кратко упоминаю об этом, у меня нет больше времени), а также «встреча лицом к лицу» меланхолика, эта встреча лицом к лицу - способ показать не показывая, появиться исчезая, создать видимость, но тем не менее закрепиться в существовании, надеть маску, немного похожую на маски Диониса, пустые внутри и не имеющие обратной стороны.
Именно в этой бесстрастности, в манифестации несправедливости и заключается насилие, насилие, которое может дойти до того, чтобы убить другого в себе: это тема мести. По этой причине, чтобы заменить несостоятельного Другого, устанавливается бредовая, мегаломаниакальная реконструкция, аутоконструкция не с помощью образов, а с помощью репрезентаций, выступающих в роли заклинания. В этой точке симбиоза, в этой точке ужаса в меланхолике происходит нечто вроде инверсии истечения, Ursprung[11]; появляется безграничность, но не в смысле проспективного всплеска: напротив, эта безграничность декадентна. Это декадентство заметно даже на синтаксическом уровне. Происходит модификация, инверсия вербального аспекта aion[12], который ставит под вопрос вечную проблему границ тела, поскольку речь идёт о пространстве без простора, о пространстве, утратившем простор для движения на уровне логоса.
В силу этой структурной регрессии меланхолик ставит онтологический вопрос в терминах, противоположных тем, в которых он традиционно ставится...Потеряв субъективную опору, он лишь повторяет этот вопрос: «Почему ничто?» Ибо ничто больше не оправдывает  собственного Я.
Эта несостоятельность Другого имеет последствия для желания. Желание, как говорит Лакан, есть желание Другого. За своё присутствие в мире приходится платить, это долг, часто замаскированный; и оказывается, что оплатить его можно только образами. За неимением образов меланхолик платит унифицированной валютой -  тессерами[13]. Но вскоре у него больше не остаётся наличных денег, чтобы заплатить за своё право на существование: какое-то время он вынужден имитировать методичность (это само определение ада: Данаиды, Сизиф...), чтобы замаскировать дурную бесконечность. И это потому, что несостоятельность образа препятствует рефлексии и сводит диалектику Я к себе: падение становится упадком, а пространство игры (как потенциального или переходного пространства в понимании Винникотта), - пространство движения, ритма, - постепенно исчезает вплоть до той критической точки, которая создаёт кризис, когда, чтобы заплатить за право жить, не остаётся ничего, кроме собственной жизни.
Мы становимся свидетелями упадка, утраты связи, замещаемой скоплением разрозненных фрагментов, обломков, мусора, которые больше не ценятся и не индивидуализируются. Эта глубина, это «движение глубин» – то, что Шеллинг, искусный знаток меланхолии, называл движением Gemüt[14]. Мы знаем, что один из аспектов меланхолии – это Schwermut[15]: тяжесть, тьма и пустота. Это глубинное движение и есть то, что провоцирует цепляние и отчаянный поиск объекта.
Возникает трудность перехода между патетическим и диалектическим, в кьеркегоровском понимании этих слов, а то, что затрудняет артикуляцию между ними, – это нечто на уровне патического: раздавленное патическое. Результатом становится овеществление инстанций, никогда не преодолеваемое, вечно пережёвываемое «или-или» и обнаружение фундаментальной неоправданности своего места в существовании, то есть в промежуточном состоянии между рождением и смертью. Гибель есть лишь неизбежное следствие того, что поставлено под сомнение в артикуляции между Эросом и Танатосом.
Рекомендую Вам прочитать очень лаконичную статью Анри Мальдине о меланхолии под названием «Психоз и присутствие», опубликованную в «Журнале метафизики и морали» в конце 1976 года.
Я лишь упомяну здесь о том значении, которое он придаёт функции меланхолической жалобы, которая заключается в упадке темпорализации, невозможности доступа к присутствию, жалобе, вписанной между  «если» условного наклонения и «то тогда», вводящим следствие: «Ах, если бы я…, то меня бы тогда не было...» Другими словами, имеет место фальсификация прошлого в форме давнопрошедшего времени (plus-que-parfait), а будущего — в форме гипотетического будущего, своего рода установление антинастоящего и антимира. Для меланхолика жалоба — лишь основание для того, чтобы крик манифестировался в мире  снова и снова.
Меланхолика лучше всего выражает крик, то есть то, что может манифестироваться из влечения (Я вынужден быть кратким...).
В завершение — но не в заключение, просто мне необходимо завершать доклад — можно сказать, что вопреки Другому меланхолик тщетно пытается восстановить контроль, и, в силу невозможной диалектизации своего существования, он оказывается вынужден восстановить контроль только в абсолютном Господине, смерти.


Источник: 
Jean Oury. Violence et mélancolie. Colloque sur la violence, tome 1, la violence. (Actes du colloque de Milan, 1977). Textes réunis par Armando Verdiglione.  Union Générale d'Éditions, 1978.

[1] в оригинале - «un point d'accrochage» (точка опоры, точка подвески, узел подвески)
[2] «Из чего происходит рождение всего сущего, в то же самое все исчезает по необходимости. Все получает возмездие (друг от друга) за несправедливость и согласно порядку времени» (Анаксимандр)
[3] нем. - неустойчивость, шаткость
[4] нем. -  происхождение, исток
[5] нем. - движение
[6]  в оригинале стоит «en-corporation». Этого слова не существует. «Corps» означает «тело», «en» означает «в», в отличие от приставки «in» («incarnation»), которая во французском языке обычно выражает отрицание.
[7] в оригинале стоит «contractuée» – слово, которого нет во французском языке. Вторая часть этого словесного новообразования содержит слово «tuée» - убитый.
[8] в оригинале стоит «contractée». Глагол «contracter» означает «договориться, заключить договор».
[9] греческое слово ἡ ἐνέργεια (energeia) означает: 1) действие, осуществление, 2) действительность. Наряду с энтелехией один из двух терминов Аристотеля для обозначения актуальной действительности предмета, в отличие от потенциальной возможности  его бытия. Оно образовано от слова ergon – «дело», «действие», и приставки «в». То есть это то, что находится  в действии. 
[10] (греч. hyle — дерево, вещество), первичное вещество, материя.
[11] нем. – исток (реки), источник
[12] Эон (Айон[1], др.-греч. Αἰών «время жизни», «поколение») — в древнегреческой мифологии и теокосмогонии божество, персонификация всей длительности времени (иногда переводится как «вечность»).
[13] Тессера — у древних римлян название игральной кости, входного билета, марки или жетона. Изготовлялись из слоновой кости, простой кости, мрамора, стекла, глины, камней простых и драгоценных и прочего.
[14]  нем. – душа, настроение
[15] нем. - тоска, меланхолия, уныние, дословный перевод: «тяжёлая душа»


Опубликовано в журнале: "Лаканалия", #50, 2026.