Вино любой кабак, как пышный зал дворцовый,
Украсит множеством чудес.
Колонн и портиков возникнет стройный лес
Из золота струи багровой —
Так солнце осенью глядит из мглы небес.

Раздвинет опиум пределы сновидений,
Бескрайностей края,
Расширит чувственность за грани бытия,
И вкус мертвящих наслаждений,
Прорвав свой кругозор, поймет душа твоя.

Шарль Бодлер «Отрава» (из книги «Цветы зла»)

«Вкус мертвящих наслаждений», доступный тому, кто находится в тенётах страсти к опьяняющим веществам, знаком Бодлеру не понаслышке. Он запечатлел пережитые состояния не только в поэтической форме, написав цикл стихов «Цветы зла», но и в сборнике эссе “Искусственный рай”, где он исследовал эффекты вина, опиума и гашиша. Эта книга интересна не только тем, что она содержит объективные наблюдения и выводы относительно зависимостей, получивших широкое распространение в Европе со второй половины XIX века, но и “взгляд изнутри”, своего рода дневник того, кто сам прошёл через опиумную зависимость и использовал такой только вошедший в моду объект потребления, как гашиш, в качестве подспорья для творческого вдохновения. Размышления Бодлера, содержащиеся в этих эссе - “Вино и гашиш”, “Поэма о гашише” и “Опиоман”, – не потеряли своей актуальности и могут быть отнесены и к современному феномену зависимостей, охватывающих всё большее количество людей и приобретающих всё более разнообразные формы.
В вышеупомянутых произведениях Шарль Бодлер рассматривает опьяняющие вещества как средства для расширения человеческой личности и усиления всех способностей, как способ сотворить из себя божество. В этом его мысль перекликается с фрейдовским тезисом о том, что человек есть “своего рода бог на протезах” [4, с.112]. Однако Фрейд, рассуждая о богоподобии человека, имел в виду разного рода достижения культуры, такие как письменность, технические устройства и приспособления, в то время как Бодлер говорит об “искусственных наслаждениях”, оказывающих химическое воздействие и позволяющих за счёт этого раздвинуть границы возможного. 
Сравнивая действие спиртных напитков и гашиша, Бодлер отмечает, что первые возбуждают тело и парализуют духовную силу, в то время как последний, напротив, дарует утончённые видения, но истощает физические силы. По его мнению, вино, распространённое среди народа, есть напиток трудолюбивых и общительных людей, в то время как гашиш склоняет к уединению и к безделью. Интересно, что засилье разного рода зависимостей в наше время как раз отражает те эффекты, производимые потреблением гашиша, которые описал Бодлер. В тексте выступления Жака-Алена Миллера, озаглавленном “Одна фантазия”, есть рассуждения об современной эпохе гипермодерна, одной из примет которой он, в частности, называет “одинокое существо, управляемое прибавочным наслаждением”, которое станет “стандартом постгуманизма”[8]. “Отрезанный от необходимости подчиниться Другому в поисках удовлетворения, отказываясь от кастрации, зависимый уединяется со своим объектом”, - так характеризует Франк Роллье этот неизбежный эффект зависимости, демонстрирующий субъекту, что он может обойтись без Другого [9, с.24].  Это касается не только таких объектов зависимости, как, скажем, наркотические вещества, но и таких, как гаджеты, создающие иллюзию присутствия Другого, но на деле лишь стимулирующих потребление. 
Эту эволюцию зависимостей до появления форм, побуждающих субъекта ко всё большей изоляции и низводящих его до статуса объекта, лишённого речи, хорошо иллюстрирует клиническая виньетка Вероник Эйду, где идёт речь о смене одной зависимости на другую. Анализантке Энзе, стремившейся преодолеть свою зависимость от алкоголя и наркотиков, удаётся побороть эту пагубную страсть лишь ценой приобретения игровой зависимости. В этом переключении, безусловно, обнаруживается положительный аспект - новая зависимость позволяет избежать риска полного распада телесных функций, но вместе с тем приводит к разрушению отношений и потере всякого интереса к ним. Редкие психоаналитические сеансы с Вероник Эйду (раз в три недели) становятся единственной более или менее надёжной нитью, связывающей её с Другим. В этой связи можно процитировать Жан-Жака Тишлера, который охарактеризовал психоанализ как “изнанку зависимости”:“Но психоанализ предлагает в ходе лечения проверить эту неумолимую логику отчуждения, в то же время позволяя благодаря переносу осуществить разделение субъекта: прочтение того, что говорит пациент, вносит разрыв в означающую цепь, позволяя проявиться доселе неслышимым эффектам означивания. Нечто неслыханное, ритмичное, даже поэтическое возникает на месте длинной непрерывной полосы нашего привычного ментального автоматизма.” [5, с.31]. Энза оказывается способной взять слово и поименовать свой симптом.
Но вместе с тем обнаруживается невозможность от него избавиться. Энза не в состоянии совершить выбор: выбор пола, выбор объекта любви. Сложности с определением половой идентичности, невозможность символизировать травматическое событие детства - непринятие её пола родителями при появлении дочери на свет – эта дыра в символическом заполняется симптомом. Как отмечает Тьерри Рот в своей статье "Нужно ли быть безумным, чтобы столько пить?", место символической идентичности, связанной с Именем Отца, может занимать идентичность воображаемая и реальная, осуществляемая с помощью так называемого “имени наслаждения”, то есть именования посредством объекта наслаждения [10, с.39].
“Падение отца”, переход от эпохи, прошедшей под знаком торможения наслаждения, к эпохе, где наслаждение поощряется и культивируется, - эти меты нынешнего времени напрямую связаны с широким распространением разного рода зависимостей. Некоторые психоаналитики, в частности, Франк Роллье, задаются вопросом, не является ли феномен зависимости “симптомом века” [9, с.21]. На месте  отцовской функции оказывается ничем не сдерживаемое наслаждение, отсылающее к мифу об отце первобытной орды, а вместо идентификации с отцом, частичной по своей сути и открывающей двери в измерение желания и сингулярности, появляется эффект “тоталитарной идентификации”, как обозначает её Жан-Пьер Винтер [2, с.137], которая затапливает и парализует субъекта, приводя к короткому замыканию желания. На примере клинического случая анализантки Энзы видно, как эта тоталитарная идентификация, ограниченная рамками игровой зависимости, поглощала всё больше и больше времени и пространства в жизни девушки, угрожая полностью погасить тлеющие угольки её желания, чему в некоторой степени смогло противостоять желание аналитика.
В распоряжении субъекта нашего времени оказывается всё больше разнообразных объектов, с помощью которых можно получить сиюминутное удовлетворение, вызывающее стремление испытать его вновь и, как следствие, привыкание. Если от применения токсических веществ многих удерживает очевидный вред для тела, то абсолютно нелимитированное использование гаджетов не только не кажется чем-то особенно уж опасным, но и настолько прочно вошло в повседневную жизнь, что сами гаджеты воспринимаются практически как часть тела. Они вызывают ненасытное желание потреблять безграничные потоки информации, которые вызывают ощущение сопричастности к жизни других людей, но на деле всё больше замыкают субъекта на самом себе и на зависимости от объекта. Александр Стиванс характеризует эти тенденции следующим образом: “По сути, объект потребления приходит в мир - во всяком случае, в наш мир - чтобы в какой-то степени заменить отцовскую функцию и, таким образом, может оставить субъекта в полном одиночестве в вопросе регулирования наслаждения, а также, в конечном счете, в трудном положении относительно идеалов.” [12]
Идеалы - это то, чего наша эпоха оказывается лишена, как мы часто слышим об этом. Жак-Ален Миллер говорит в этой связи о “дезориентированном субъекте”, потерявшем свою путеводную звезду. В “Одной фантазии” артикулирована его мысль о том, что своего рода компасом современного субъекта является объект а, прибавочное наслаждение, задающее логику дискурсов Лакана и  занимающее в нашу эпоху, с точки зрения Миллера, позицию агента, что свидетельствует о том, что дискурс эпохи гипермодернизма совпадает по своей структуре с дискурсом психоаналитика, пришедшего на смену дискурсу господина.  [8]. Этот неуловимый и непознаваемый объект а, как считал Лакан, нельзя помыслить иначе, кроме как разбив его фрагменты. “Эти кусочки можно распознать на телесном уровне”, - говорит Лакан в своём выступлении “Третья” [7, с.21]. Лакан неоднократно подчеркивал тесную взаимосвязь тела и наслаждения, говоря о том, что “для того, чтобы наслаждаться, требуется тело”. [6, с.28]. Однако он отмечал, что несмотря на то, что обхождение с телом другого или со своим собственным чем-то напоминает сексуальное наслаждение, но наслаждение как таковое асексуально, оно никоим образом не связано с совокуплением, оно связано  с влечением смерти: “измерение наслаждения для тела - это измерение нисхождения в смерть” [6, с.29]. Оно находится по ту сторону принципа удовольствия, поскольку удовольствие состоит в понижении напряжения, в то время как наслаждение невозможно без напряжения, оно подразумевает наслаждение самим напряжением.
Интересно, что свою “Поэму о гашише” Шарль Бодлер начинает с описания особого рода наслаждения, сопровождаемого экстазом ума и чувств, которое иногда может спонтанно возникать в жизни человека без употребления каких бы то ни было наркотизирующих или возбуждающих средств. Такие редкие счастливые состояния Бодлер называл “райскими” и, пытаясь понять, чем они могут быть вызваны, пришёл к любопытным гипотезам, которые перекликаются с тем, что говорил о наслаждении Лакан. Бодлер предположил, что это чудесное состояние, в котором усиливаются способности и обостряется воображение, состояние, дающее “непосредственное наслаждение”, как он его обозначил, возможно, “наступает именно после периода, когда человек злоупотребляет своими физическими способностями” или же, может статься, “это награда за пламенную молитву и напряжение духовных сил”. Если сопоставить это с тем, что Бодлер писал о вине и гашише в эссе “Вино и гашиш”, то получается, что любого рода наслаждение - как обусловленное употреблением каких-то веществ, так и то, которое случается без какого-либо химического воздействия, - будет сопряжено с напряжением - напряжением физических или психических сил. 
Бодлер пишет о том, что потребность испытать это наслаждение, которое, по его словам, является напоминанием о некой гармонии, во все времена толкала человека на поиски магического средства, “которое дало бы ему возможность унестись, хотя бы на несколько часов, из этой юдоли праха и, как говорит автор "Лазаря" - "мгновенно овладеть Раем"[1, с.13]. В этой мысли можно уловить отголоски вышеупомянутой идеи Лакана о связи наслаждения с влечением смерти, о том, что “нет другого наслаждения, кроме наслаждения умереть” [6, с.36]. Желание не соприкасаться с действительностью, с реальным миром есть, по сути, желание небытия, а тоска по мифическому раю - что же это, как не сила притяжения “смертоносной Вещи”? Здесь хочется снова вернуться к случаю Энзы и отметить, что история её зависимостей как раз демонстрирует эту динамику “мертвящих наслаждений”, в чьих путах она оказалась: алкогольная и наркотическая зависимости приближали её тело к “нисхождению в смерть”, в то время как более щадящая по отношению к телу игровая зависимость оказывала не менее смертоносное воздействие на то, что находится “в самой сердцевине нашей субъективности” [3, с.512], то есть желание.
Если у субъекта нет опоры в виде желания, то, как говорил Лакан, он “оказывается лицом к лицу с собственным существованием” и, охваченный паникой, он “вынужден уцепиться за что-то, и то, за что он цепляется, и есть объект - объект как объект желания”. [3, с.96]. В условиях потери ориентиров и идеалов на их место заступает объект а - прибавочное наслаждение, предлагающее суррогаты идеалов. Шарль Бодлер, рассуждая о воздействии гашиша и опиума, характеризует их как вещества, которые способны создать то, что он называет “Искусственным Идеалом”.
В “Поэме о гашише” Бодлер объясняет зависимость от наркотических веществ манифестацией “влечения к Бесконечному”, к тому, чтобы испытать вышеупомянутое состояние духовного подъёма и гармонии, которое, по мысли Бодлера, крайне редко проявляется в своей здоровой форме, а чаще становится доступным лишь через “искусственные наслаждения”, то есть через “извращение влечения к Бесконечному” [1, с.14] Об этом же состоянии пишет Фрейд в “Неудовлетворённости культурой”, упоминая о том, что именно в нём Ромен Роллан видит источник религиозности. Фрейд описывает его как чувство “чего-то безмерного, безграничного, словно «океанического»” [4, с.87].
Фрейд пишет о том, что это “океаническое чувство” можно обнаружить разве только в той фазе детства, которая предшествует установлению принципа реальности и в которой младенец образует своего рода “наслаждающееся Я в чистом виде” [4, с.90]. В дальнейшем доступ к непосредственному наслаждению оказывается закрыт. Удовольствие будет означать, по большей части, избегание неудовольствия или эффект неожиданной разрядки накопленного напряжения, представляющего из себя сиюминутное ощущение, а не какое-то более или менее устойчивое состояние. Единственное, что способно доставить нам непосредственное ощущение удовольствия, - это опьяняющие вещества. Всё остальное служит, скорее, смягчению  неудовольствия или защите от него, будучи своего рода болеутоляющими средствами. Среди них Фрейд выделял замещающие удовлетворения, например, те, что способны доставить нам произведения искусства, и отвлечения, которые выражаются в интеллектуальной, психической, творческой работе. Однако он отмечает, что этот путь избегания неудовольствия - через сублимацию - хоть и является более предпочтительным ввиду своей прочной связи с реальностью, но он доступен лишь тем, у кого есть к этому способности, а главное, любовь к труду, к которой люди не очень склонны. Говоря об этих отвлечениях, Фрейд подчёркивает, что в отличие от наркотизирующих средств “нашу телесность они не потрясают”[4, с.101]. Однако в наше время с его призывами к достижению успеха профессиональная деятельность всё больше становится похожей на объект, вызывающий зависимость.
Примечательно, что сам Фрейд тоже не избежал этой участи. Об этом пишет Лора Соколовски в своей статье “Фрейд и вне-нормальный объект”, где рассматривает зависимость Фрейда от интенсивного потребления сигар под неожиданным углом, представляя её как вспомогательное средство для работы и даже как своего рода форму сопротивления “дискурсу биополитики”, выражаясь словами Мишеля Фуко. Настоящей же зависимостью Фрейда, как заключает Лора Соколовски, было письмо, то есть интеллектуальная работа. Другой пример из этой же статьи - пристрастие Бальзака к кофе, послужившего ему “стимулятором вдохновения”, - иллюстрирует тот же феномен: за зависимостью от кофе стояла куда более мощная зависимость от творческого процесса. Можно сказать, что страсть к писательству оказалась повинна в истощении и ранней смерти в той же мере, что и беспрецедентное потребление кофе, так как бессонные ночи были не только следствием воздействия кофеина, но и следствием того, что всё, что есть у субъекта в распоряжении, - время, телесные и психические силы – было поставлено на службу одной-единственной цели. 
В наше время работа зачастую становится объектом зависимости сама по себе, превращаясь из средства для получения доступа к наслаждению в самоцель.  Достаточно вспомнить такое относительно молодое японское понятие, как “кароси” (и соответствующие ему китайское “голаосы” и корейское “квароса”), что означает смерть от переработки, чтобы убедиться в том, что любого рода зависимость в любом случае будет производить эффекты в теле, отсылающие к лежащему в её основе смертоносному наслаждению.
Возвращаясь к мысли Бодлера о том, что поиск непосредственного наслаждения через разного рода “искусственные наслаждения”, то есть зависимости, есть обречённый на неудачу поиск утраченной гармонии, хочется отметить, насколько живучим оказывается этот вечный миф о рае. Если раньше, в эпоху преобладания господского дискурса, рай воспринимался как что-то находящееся по ту сторону земного бытия, а религия в какой-то степени даже поддерживала статус субъекта как субъекта нехватки благодаря представлениям о греховности, неполноценности человека и невозможности обретения абсолютного счастья в этой “юдоли праха”, то в нашу эпоху, в которой «повелевает прибавочное наслаждение» [8], рай словно “спустился с небес на землю”, то есть стал представляться чем-то, что может и должно быть испытано “здесь и сейчас”, в этом мире, где “нет ничего невозможного”.

Библиографический список:

1. Бодлер Ш. Искания рая. СПб.: издательство “Сириус”, 1908. - 191 с.
2. Винтер Ж.-П. Будущее отца. М.: Когито-Центр, 2021. – 179 с.
3. Лакан, Ж. Семинары. Книга 6: Желание и его интерпретация (1958/59) / Ж. Лакан. – Москва: «Гнозис», «Логос», 2021. – 560 с.
4. Фрейд, З. Неудовлетворённость культурой. Хрестоматия: в 3 т. Том 2: Вопросы общества и происхождение религии. Пер. с нем. А.М.Боковикова. – М.: Когито-Центр, 2016. – 446 с.
5. Eydoux V. Variations d’une addiction sous transfert. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.psyivry.com/publications. Дата обращения: 30.04.2024.
6. Lacan J. Je parle aux murs. Entretiens de la chapelle de Saint-Anne. Paris: Editions du Seuil, 2011. - 128 pages.
7. Lacan J., La Troisième ; Miller J.-A., Théorie de lalangue, Paris, Navarin éditeur, 2021, p. 40
8. Miller J.-A., «Une fantaisie», [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://2012.congresoamp.com/fr/template.php?file=Textos/Conferencia-de-Jacques-Alain-Miller-en-Comandatuba.html. Дата обращения: 30.04.2024.
9. Rollier, F. L’addiction comme style de vie. Dans La Cause du Désir 2014/3 (N° 88), pages 21 à 25.
10. Roth T. Faut-il être fou pour boire comme ça ? Dans La clinique lacanienne 2011/1 (n°19), pages 35 à 40.
11. Sokolowsky L. Freud et l’objet hors norme. Dans La Cause du Désir 2016/3 (N° 94), pages 74 à 79.
12. Stevens A. La solitude moderne ou le chaque-Un tout seul. [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://pontfreudien.org/content/alexandre-stevens-la-solitude-moderne-ou-le-chaque-un-tout-seul. Дата обращения: 30.04.2024.
13. Tyszler J-J. De quel objet parle-t-on ? / Dans La revue lacanienne 2009/3 (n° 5), pages 31 à 35.

Статья была опубликована в журнале "Лаканалия", № 46, 2024. Ссылка: http://www.lacan.ru/wp-content/uploads/2017/08/Mifogenii.pdf